надень на меня намордник,
я очень болен,
кашель, простужен.
искренность ударила меня по темени,
оставила догнивать где-то на антресоли.
в черт знает чьем доме
на стене дрожащим пальцем вывожу:
обрываю еще в уме на полуслове.
рву в отчаянии все связи, стал слишком опасен,
не нахожу себе места в себе,
и исход уже пять бутылок как ясен,
в голове пары алкоголя и плесень,
неуместен теплый тон одноразовых вёсен,
самонадеян и весел, стул-качалка среди кожаных кресел.
рву из себя твой голос,
меня рвет, кругом черные полосы,
а мне хотя бы серую в пятнах,
хотя бы в горошек,
но лишь пустота эхом пойдет по подъезду.
отражения порвали всю душу в клочья,
взгляда песок сыплется в бездну,
симптомы останутся в теле навечно:
судороги сознания, сухость и непонимание,
в пожелтевших газетах ни одного признания,
образование злокачественных в сердце,
литании шепот несбыточным надеждам,
мне тесно в белоснежных смирительных одеждах.
сострадание растрачено за четверть часа,
мне страшно, я носитель тлетворной заразы.
однажды и ты ее вберешь,
но не простишь за то во веки.
в острых гранях страданий вьются скудные реки,
страждущий влаги, ныне всеми забытый,
будешь рыскать в тенетах, ища глотка спасения.
боль постоянна,
и высока цена искупления.
чужие грехи - мой хлеб,
соль - безысходности муки,
отринул мир и изломаны честные руки.
мои черные годы еще в самом расцвете,
погряз как в болоте в топких сомнениях,
мерный перестук, черствые звуки в черепе,
две непостоянных, одна на береге,
верь мне,
ведь я не поверил в панегирик фальшивым заветам,
не поверил в высокое лицемерие красивых рассветов,
не поверил в нежные ладони, что никогда не коснутся лица,
по наклонной идет все, но в основном я,
упал на пол в коленях на поклон,
вчера бушевал эмоций циклон,
сколько можно терпеть этот блуд,
сколько листков исписать в исповедь,
и ты только скажи
мертв я или жив.
твой искренне,
мимо пассажир.
я очень болен,
кашель, простужен.
искренность ударила меня по темени,
оставила догнивать где-то на антресоли.
в черт знает чьем доме
на стене дрожащим пальцем вывожу:
обрываю еще в уме на полуслове.
рву в отчаянии все связи, стал слишком опасен,
не нахожу себе места в себе,
и исход уже пять бутылок как ясен,
в голове пары алкоголя и плесень,
неуместен теплый тон одноразовых вёсен,
самонадеян и весел, стул-качалка среди кожаных кресел.
рву из себя твой голос,
меня рвет, кругом черные полосы,
а мне хотя бы серую в пятнах,
хотя бы в горошек,
но лишь пустота эхом пойдет по подъезду.
отражения порвали всю душу в клочья,
взгляда песок сыплется в бездну,
симптомы останутся в теле навечно:
судороги сознания, сухость и непонимание,
в пожелтевших газетах ни одного признания,
образование злокачественных в сердце,
литании шепот несбыточным надеждам,
мне тесно в белоснежных смирительных одеждах.
сострадание растрачено за четверть часа,
мне страшно, я носитель тлетворной заразы.
однажды и ты ее вберешь,
но не простишь за то во веки.
в острых гранях страданий вьются скудные реки,
страждущий влаги, ныне всеми забытый,
будешь рыскать в тенетах, ища глотка спасения.
боль постоянна,
и высока цена искупления.
чужие грехи - мой хлеб,
соль - безысходности муки,
отринул мир и изломаны честные руки.
мои черные годы еще в самом расцвете,
погряз как в болоте в топких сомнениях,
мерный перестук, черствые звуки в черепе,
две непостоянных, одна на береге,
верь мне,
ведь я не поверил в панегирик фальшивым заветам,
не поверил в высокое лицемерие красивых рассветов,
не поверил в нежные ладони, что никогда не коснутся лица,
по наклонной идет все, но в основном я,
упал на пол в коленях на поклон,
вчера бушевал эмоций циклон,
сколько можно терпеть этот блуд,
сколько листков исписать в исповедь,
и ты только скажи
мертв я или жив.
твой искренне,
мимо пассажир.
